Опера «Фальстаф» (полусценическое исполнение)

Замысел комической оперы Верди вынашивал около сорока лет. Создавая

шедевры в жанре драматическом, маэстро как будто избегал сферы

музыкального юмора. Современники полагали, что Верди лишен комедийного

дара, тем более что единственный опыт композитора на заре творческого

пути — забытая ныне опера «Король на час» — завершился полным провалом.
До

премьеры «Фальстафа» в высказываниях и письмах композитора время от

времени встречаются отголоски той душевной травмы — «великого

приговора», как ее называл для себя Верди. И все же после успешной

премьеры «Отелло» в 1887 году, зная о сокровенной мечте Верди, его

либреттист и друг Арриго Бойто создал наконец десятилетиями обсуждаемый

сценарий по мотивам «Виндзорских проказниц» и комических интермедий

хроники «Генрих IV» Шекспира. Верди рискнул и сочинил нечто совсем

необычное, неожиданное. На феерической премьере «Фальстафа» в Милане

в 1893 году перед публикой предстал другой Верди.
«Фальстаф» — это

большой музыкально-театральный коктейль. В нем есть ингредиенты

итальянской музыкальной комедии ситуаций (опера-буффа), французской

комической оперы и немецкой волшебной сказки, она играет скоростью

и красками динамичных финалов «Свадьбы Фигаро» Моцарта, и добрый свет

стиля Россини согревает ее.
В ткань «Фальстафа» безжалостно вплетены

элементы высоких жанров: любовного мадригала, старинной церковной

и «серьезной» инструментальной музыки — чего стоит только издевательский

«Аминь» из первой картины, исполненный слугами каноном, или фуга

в финале — редкая гостья на оперной сцене (говорят, ее несколько

угловатую тему Верди подслушал у напевающего ребенка).
Но есть

в «Фальстафе» Верди и грустные оттенки. Среди веселья чуткий слух уловит

едва заметную дымку меланхолии. Открыто эта печаль проявляется лишь

единожды, в начале третьего действия, на короткое время, когда

оказывается, что Фальстаф страдает. Дело даже не в том, что он одинок, а

в том, что его время прошло. Эта идея заложена и у Шекспира: каким бы

негодяем ни был Фальстаф, он — дворянин и в «Генрихе IV» действует с

соответствующим размахом. В «Виндзорских проказницах» он попадает

в новую и чужую для себя среду: новых хозяев общества, средненьких

буржуа, подобных Форду. И здесь Фальстаф осмеян, втоптан в грязь. Он,

как большой ребенок, играет с миром, но миру он уже не нужен. Может, это

роднит Верди со своим героем? Может, «Фальстаф» — прощание с театром,

ведь престарелый Верди должен был понимать, что осуществить еще один

грандиозный оперный проект ему вряд ли удастся. И может, этим

объясняется такое количество скрытых цитат и полунамеков на музыку

прошлого, особенно — прошлого театрального, и особенно — самого Верди? Даниил Шутко